БиографияКниги О творчествеЗнаменитые картиныГалереяГостевая книга

Из воспоминаний. Заключительная часть

1-2-3-4-5

Одна из существенных сторон этого возмущения состояла в том, что амкары закрыли все свои лавки, а в оставшиеся открытыми лавки русских и иностранцев отправили депутатов с предложением присоединиться к стачке или быть готовыми к неприятностям.

В известном магазине француза Т., торговавшего между прочим и фортепьянами, колоссального роста амкар так объяснил свою миссию: "Мадам! хочешь барыня играл на твой фортепьян — закрой лавка, хочешь я играл — открой!" Француженке довольно было взглянуть на гиганта и на его руки, чтобы решиться сейчас же закрыть магазин.

* * *

Не знаю хорошенько, кабардинцы или осетины посылали будто бы депутацию к императору Александру I, и один из седых предводителей их кончил так свою речь: "Мы знаем, государь, что ты великодушен и милостив, что ты желаешь нам только счастья. Но мы слышали, государь, что около тебя есть дурной человек по имени "Правительство", от которого мы страдаем — прогони, молим тебя, государь, прогони его от твоего лица!"

* * *

Последний раз я возвратился из Туркестана через Сибирь; по курьерской подорожной скакал 4 недели сряду, то делая по 250 верст в сутки, то кружась целую ночь в снежной вьюге за 2, 3 версты от станции.

Еда была, конечно, не знаменитая, и, признаюсь, мысль о хорошем обеде в Москве часто занимала голову.

Приехавши в "матерь городов русских", я отправился в Патрикеевский трактир и только было расположился, под звуки органа, выбрать блюда, как подскочили половые с просьбою "пожаловать на черную половину". Я был в новом романовском полушубке.

— Почему же это? Ведь от меня не воняет!

— Никак нет-с, только вы в русском платье.

— Ну так что же?

— В русском платье не полагается — пожалуйте на русскую половину.

— Не бушевать же в трактире,— похлебал ухи на черной половине.

В Академии Художеств за мое время были введены классы наук, экзамены которых, более чем рисовальные, смущали юных художников.

Одному из моих товарищей М., очень милому малороссу, туго давалась грамматика, так что я помогал ему, экзаменовал иногда; это подзадоривало брата его,— уже пожилого, но совсем малограмотного художника,— показать свое знание, и к моим вопросам он прибавлял иногда свои: "Ну, а стол, вот что такое?" — Имя существительное.— "Неправда,— перебивал он: — веществительное — ведь это вещь? Ну значит — веществительное!"

* * *

Художники в высшей степени свободолюбивый народ, всякая дисциплина им в тягость, пожалуй, музыканты более всех капризны и своевольны.

Почтенный директор одного из берлинских театров, прежде управлявший оркестром, рассказывал мне такой случай из своей старой практики: раз перед началом концерта один из музыкантов заявляет, что он не хочет сегодня трубить (ich blase nicht heute).— "Что-о!" — "Не буду трубить, да и баста".— "Вы с ума сошли, вы будете трубить! (Sie verden blasen)".— "Сказал, не буду, и не буду!" — "Я вас заставлю!" — "Нет, не заставите!"

Молча, помявши сигару в зубах, и голосом, в котором еще слышалась обида, мой рассказчик прибавил тихо: er hat nicht geblasen! (так и не трубил!)

В 1883 году, во время коронации, я смотрел на процессию переезда государя в Кремль из толпы перед Петровским дворцом, примостившись на досках, переброшенных через две бочки, рядом с крестьянами, мещанами и бабами, разумеется, ахавшими и охавшими на все лады. Вдруг все обернулись назад: "Глядите-ко, глядите, какой енерал едет, должно быть, из иностранных..." Это ехал, развалясь в коляске болгарского князя Батенберга, его кавас Христо, обшитый золотом и вооруженный до зубов. Знавши Христо по походу в Адриаполь, во время котого он состоял переводчиком при отряде и ежедневно доставлял мне от жителей сведения о неприятеле, я окликнул его — старый боевой товарищ подбежал и на радостях покусился поцеловать протянутую ему руку.

Когда он опять сел в коляску и укатил, я оказался в большом авантаже от его внимания: насколько прежде бесцеремонно давили и толкали меня, настолько теперь, почтительно сторонясь, щадили мои бока, и я слышал, как одна кумушка шепнула своей соседке: "Вот и распознавай теперь людей — кто думал, что такой человек с нами стоит!"

* * *

Проезжая в первый раз на Кавказ в 1863 году, я засел на одной из станций "за неимением лошадей". Станционного дома не было, он сгорел, и пришлось коротать время в избе, в которой жили староста с семьею и ямщики и грязь которой была по этому случаю образцовая. Тут были куры, свиньи и телушки.

Чтобы не терять золотого времени, я вынул дорожный альбом и начал заносить всю обстановку избы с людьми и животинками. Многие подходили, узнавали предметы, дивились, а наконец, подошел и староста, долго молча смотревший на мое занятие. "Что это вы пишете?" — "Как видишь, заношу на память твою хату, со всею хурдою".— "А зачем это, позвольте узнать?" — "Так, для себя".— "Позвольте просить вас не писать".— "Почему это?" — "Да ведь станция беспременно скоро будет готова, я уж тороплю, тороплю..." — "Да мне-то что же до этого за дело?" — "Помилуйте, мы хорошо понимаем, только ведь это не по моей вине проезжающие останавливаются здесь... Позвольте просить вас не писать!"

Так как я не покидал занятия, то смущенное начальство ушло и, вскоре возвратившись, объявило: "Пожалуйте садиться, лошади готовы!"

Я еще не знал тогда, что карандаш и перо могут быть такими талисманами.

1-2-3-4-5

Следующая глава


Смертельно раненный (Верещагин В.В.)

Совар-правительственный посыльный

Мулла Керим и мулла Рахим по дороге на базар ссорятся


 
 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Василий Верещагин. Сайт художника.

Главная > Книги > В.В. Верещагин. Очерки, наброски, воспоминания > Наивности. Глава первая > Наивности 5
Поиск на сайте   |  Карта сайта