БиографияКниги О творчествеЗнаменитые картиныГалереяГостевая книга

Мастерская

Зимняя мастерская в доме за Серпуховской заставой не была лишь помещением, где отец работал и где находились его картины, а скорее походила на музейный зал, где, кроме многочисленных картин, было собрано множество предметов, привезенных отцом из его путешествий по разным странам Старого и Нового Света. Прежде всего надо указать на размер мастерской, которая составляла половину всего здания. Длина ее была более двадцати метров, ширина - восемнадцать метров, а высота равнялась двум этажам прилегавшей к ней жилой части дома. Посредине стены, обращенной к северу (влево от входа), было огромное - десять метров в длину - окно, начинавшееся на высоте около двух метров от пола и достигавшее потолка средней, наивысшей части помещения. Такое окно давало освещение, позволявшее работать в мастерской даже в пасмурные дни.

Картины в мастерской были размещены в местах с наиболее благоприятным и интенсивным освещением, то есть на стене в глубине помещения и в его правой половине прямо против окна. Так как законченные картины были в тяжелых золоченых рамах, то большие из них из-за своего веса не вешались на стены, а стояли обычно на мольбертах. Вообще же количество картин и их размещение довольно часто менялись в зависимости от того, была ли в данный момент выставка или же таковая только подготовлялась, и отец работал над новыми произведениями, которые им обычно создавались и выставлялись сериями.

На левой половине мастерской, устланной большими персидскими и индийскими коврами, стоял письменный стол, служивший отцу для его литературных занятий, которым он уделял много времени. Рядом находился вспомогательный стол с бумагами, рукописями, книгами и т.п. На столе, кроме обычных письменных принадлежностей, стояли две старинные китайские вазы. По одну сторону чернильницы лежал заряженный карманный револьвер отца, а по другую - револьвер матери и большой осколок, или, вернее, половина турецкой гранаты, в которой стояли карандаши и чернильные ручки. Отец клал револьвер в задний карман брюк всегда, когда выходил или выезжал за пределы усадьбы. Револьвер матери был куплен после следующего происшествия. В отсутствие отца зимней ночью, во время снегопада собаки начали неистово лаять. Как всегда, вышедший дворник выстрелил из ружья для острастки в воздух. Лай не прекращался. Тогда он зашел на другую сторону дома и выстрелил второй раз. Все успокоились. Но на другой день в глубоком снегу были обнаружены следы, которые указывали, что кто-то перелез ограду усадьбы, воспользовался промежутком, куда не доставали цепные собаки, через забор летней мастерской забрался на крышу сарая и заглядывал в большое окно. Испуганный, по-видимому, выстрелом, злоумышленник не рискнул разбить стекло п проникнуть в дом, а после второго выстрела скрылся.

Приехавший отец немедленно купил матери очень красивый никелированный офицерский револьвер системы «Смит и Вессон». Я прямо-таки в него влюбился и ходил вокруг стола, на котором он лежал, глядя на него, как кот на сало. Опасаясь несчастья, мать советовала отцу спрятать оба револьвера. Но он резонно заметил, что в таком случае револьвером нельзя будет воспользоваться в тот момент, когда это неожиданно окажется нужным. Он поступил иначе. Мне было уже девять лет. Отец призвал меня и передо мной разрядил и вновь зарядил револьвер, показал, как надо его держать и целиться, а потом передал его мне, и я должен был проделать то же самое сам. Затем мы вышли на двор и я два раза выстрелил. После этого отец попросил меня, чтобы я никогда не дотрагивался до револьверов в его отсутствие и сказал, что, когда мне захочется выстрелить, он всегда позволит мне это. Мое любопытство было полностью удовлетворено, и я в точности исполнил просьбу отца, и даже желания выстрелить у меня больше не появлялось. Что же касается турецкой гранаты, то в своих воспоминаниях о русско-турецкой кампании («На войне в Азии и Европе», 1894) отец рассказывает, что, когда он делал набросок поля битвы у деревни Шейново, осколок гранаты, отчасти потерявшей силу, докатился до его стула. Этот-то осколок и находился у него на столе. Там же, возле осколка турецкой гранаты, стоял дедушкин подсвечник. Это был небольшой низкий медный подсвечник, с которым отец почти не расставался, так как брал его с собой в путешествия и в дальние поездки. Отец рассказывал, что мой дед любил перед сном читать газету, лежа в постели. Будучи дальнозорким, он ставил этот подсвечник с горящей свечой на свою высокую и широкую грудь, а газету держал в вытянутых руках. Между столами и окном тянулся ряд тропических растений в кадках: филодендрон, различные пальмы, драцены, араукарии и прочие, которые необычайно оживляли, украшали и придавали уют всей мастерской. Особенно красиво была обставлена и декорирована угловая часть левой половины мастерской у входа, где располагались коллекции отца. На широкие лавки вдоль стен спускались пушистые ковры, прикрывавшие стены над лавкой на высоту около одного метра и через лавку спадавшие на пол. На полу лежал пестрый индийский ковер, на котором располагались полукругом два мягких кресла и козетка, обтянутые темно-малиновым бархатом, а также большое индийское кресло черного дерева с очень длинными ручками, все покрытое художественно исполненной резьбой.

Одно время над лавками висели резные шкафы-витрины, в которых находилась коллекция старинных русских вещей (крестов, венцов с икон, кубков, серег и т.п.), собранных отцом во время его путешествия по Северной Двине в 1894 году. Помню эти шкафы довольно смутно, так как это было в годы моего раннего детства. Их можно видеть на сохранившейся фотографии мастерской, где находим изображение отца с палитрой, моей матери, сидящей у письменного стола, а в глубине, на кресле - моей бабушки П.М.Андреевской. На той же и еще на одной фотографии виден стоящий перед письменным столом в качестве сиденья деревянный резной клирос из старой церкви села Верхняя Тойма, привезенный из того же путешествия (изображение этого же клироса найдем на странице 65 в книге «Художник Б.В.Верещагин. На Северной Двине. По деревянным церквам», 1896).

Позднее, когда коллекция была продана, этот угол мастерской был декорирован иначе.

На северной стене над лавкой висело старинное холодное и огнестрельное оружие с Кавказа, из Туркестана, Индии и Турции. Кроме кавказских кинжалов, шашек, стальной кольчуги и турецких ятаганов, я помню большую, необыкновенно тяжелую пищаль, которая изображена висящей на плече киргиза на картине отца «Богатый киргизский охотник с соколом» (Государственная Третьяковская галерея), длинную арабскую винтовку с прикладом и ложем, украшенными перламутровой инкрустацией, китайские луки, которыми еще в 1869 году была в китайском Туркестане вооружена кавалерия, турецкую винтовку системы «пиподи-мартини» и русскую «крынку», привезенные из кампании 1877 года, ружья французской и русской армий времен Наполеона и т.д. Вся эта коллекция оружия страшно интересовала меня, особенно после того, как она пополнилась привезенными с Филиппин последнего образца американскими пехотной винтовкой и кавалерийским карабином, офицерскими саблями, шпагами и т.п. Я мог часами возиться с этим оружием. На другой, угловой, стене, влево от входа, висели три фамильных портрета: моего прадеда Василия Матвеевича Верещагина, дедова брата Алексея Васильевича в форме полковника лейб-гусарского полка и сестры деда Настасьи Васильевны. Только эти три портрета уцелели при пожаре Дедушкиного дома в имении Любец.

Отклоняясь несколько в сторону, должен сказать, что отец мой мало интересовался своими предками и в противоположность своему брату, генералу Александру Васильевичу, не придавал никакого значения тому, что еще его дед был записан в шестую часть дворянской родословной книги, куда вносились лишь старейшие дворянские рода («столбовые дворяне»), могущие доказать минимум пятьсот лет дворянства. Отец говорил нам всегда, что ценность каждого человека должна измеряться его внутренним, духовным содержанием, а не происхождением. Там же, между двумя парами оленьих рогов, висело индийское зеркало в раме с перламутровой инкрустацией, на полочке которого стояли фигурки, вырезанные из слоновой кости. Еще ниже - два портрета, присланные отцу изображенными на них лицами - германским императором Вильгельмом II и регентом Баварии Леопольдом. Портрет Вильгельма был в изящной рамке красного дерева с небольшой золотой короной наверху и с размашистой, витиеватой подписью. Портрет же Леопольда, наоборот, был в тяжелой серебряной с позолотой раме. С этим последним вышла забавная история. Таможня наложила на серебряную раму большую пошлину. Отец отказался платить, говоря при том, что портрет ему вообще не нужен, и на вопрос, что же делать, ответил: «Пошлите его обратно!» Таможенный чиновник с испугом возразил, что это невозможно, так как было бы «оскорблением его величества».

«Так делайте с ним, что хотите!» - сказал отец, уходя. Через месяц портрет был прислан за Серпуховскую заставу без уплаты пошлины.

На стене над дверями мастерской находилось чучело большого гималайского орла, сидящего на суку, а по сторонам - двух ястребов. С потолка в этой части мастерской свешивались чучела летящих орлов. На шкафах вдоль стен стояли различные гипсовые фигуры: бюст отца в натуральную величину, статуэтка работы известного скульптора И.Я. Гинцбурга «В.В. Верещагин за работой», раскрашенный бюст Наполеона и другие. В мастерской же находилась большая библиотека, имевшая более тысячи книг на фрунцузском, английском, немецком и русском языках. Это были книги по истории, социологии, естествознанию, философии, астрономии, путешествия, беллетристика и т. д. Большая часть этих книг имела на полях заметки, сделанные рукой моего отца.

Вернувшись в 1903 году из путешествия по Японии, отец привез большую коллекцию предметов искусства и домашнего обихода. Мастерская украсилась художественно вышитыми шелковыми панно с традиционными изображениями драконов, хризантем, священной горы Фудзияма, аистов, цветущей вишни и т.д. На столах и полочках стояли старинные и новые вазы из бронзы и фарфора, фигурки - нэцкэ, вырезанные из слоновой кости и твердого дерева, лакированные шкатулки и т.п.

Когда в 1902 году была нанята гувернантка для обучения детей иностранным языкам, ее поселили в бывшей комнате родителей, а для отца с матерью была сделана спальня в мастерской, где вправо от входа отделили высокой перегородкой пространство, достаточное для двух кроватей, столика и двух кресел. На этой перегородке, обитой со стороны мастерской темно-малиновым бархатом, висели три больших этюда: портрет матери, демонстрировавшийся на выставке 1898 года в Москве под названием «Портрет г-жи В.», «В Крыму», «Кабинет». Последние два этюда не были портретами (в точном смысле этого слова) матери, но она позировала для написания изображенных на них женских фигур. Второй же портрет матери (погрудный) размером приблизительно 30х40 см висел между картинами на стене против входа в мастерскую. Эти четыре семейные картины были завещаны отцом детям и не вошли поэтому в число картин коллекции, проданной матерью в 1904 году правительству. Возле перегородки стоял большой рояль матери фабрики «Блютнер», под которым и около которого лежали шкуры тигра, медведя и леопарда, привезенные отцом из Индии.

Из зимней мастерской был выход в летнюю, расположенную у северной стены дома и состоявшую из трех отдельных помещений - сараев с плоскими дощатыми крышами и с очень широкими, двухстворчатыми дверями, скорее, воротами, которые открывались внутрь. Два из них, оба длиной около семи и шириной пять метров, прилегали к дому. Третий сарай, более длинный, стоял под прямым утлом к первым двум. В одном из них находились чучело лошади, мольберт, стол и т.п. Вся площадь, занимаемая летней мастерской, то есть сараями, двором перед ними, обнесенная очень высоким дощатым забором с воротами, имела форму приблизительно четверти круга. Поэтому, Когда отец писал натурщика, он мог, меняя местоположение (сараи), иметь освещение всегда с желаемой стороны. В заключение описания мастерской я расскажу о «скобелевском уголке», где хранились подаренные отцу «белым генералом» боевой значок, мундир и складной, походный стульчик. Там же хранился огромный (27 см в длину) ключ, один из трех, поднесенных делегацией города Адрианополя генералу Александру Петровичу Струкову. Все эти предметы находились в мастерской у стены слева от входа, между окном и лавкой, над которой висела коллекция оружия.

Отец познакомился с Михаилом Дмитриевичем Скобелевым в 1870 году в Туркестане, когда тот был еще молодым гусарским штаб-ротмистром. В русско-турецкую войну Скобелев приехал на фронт уже генерал-майором с двумя Георгиевскими крестами - 4-й и 3-й степени - и закончил войну, как выразился отец, «с репутацией первого боевого офицера, храброго из храбрых». Знакомство отца с Михаилом Дмитриевичем, в отряде которого он провел почти всю кампанию 1878 года, перешло в большую, искреннюю дружбу. Отец высоко ценил Скобелева не только за его военный талант и изумительную храбрость, но и за его заботу о солдате. В своих воспоминаниях о русско-турецкой войне («На войне в Азии и Европе», М., 1894, с. 331) он пишет: «Скобелев подарил мне на память свой боевой значок, бывший с ним в 22 сражениях, с приложением списка этих сражений, им самим обстоятельно составленного. Значок этот висит теперь у меня в мастерской. Это большой кусок двойной красной шелковой материи, с желтым шелковым же крестом, набитый на казацкую пику, порядочно истрепанный пулями и непогодами». Возле значка висел на стоячей вешалке мундир генерала, в котором он был ранен в сражении на Зеленых горах. Маленькая заплатка как раз против сердца указывала место, куда ударила пуля, скользнувшая по ребру. Удар этот, настолько сильный, что Скобелев упал, был впоследствии одной из причин, вызвавшей преждевременную смерть генерала. Третьей вещью, принадлежавшей Скобелеву, был складной трехногий стульчик, который всегда возили за генералом и на котором он часто сиживал во время рекогносцировки. Что же касается огромного ключа, висевшего на гвоздике возле значка, то история его такова.

Генерал Александр Петрович Струков, командовавший конным авангардом отряда Скобелева, захватил блестящий кавалерийским набегом город Адрианополь, имевший важное стратегическое значение. Накануне занятия Адрианополя он потребовал от делегации жителей, чтобы ему были поднесены ключи от города для отсылки их главнокомандующему. Делегация была в недоумении, что делать, так как никаких ключей от города не существовало. Но Струков категорически приказал, чтобы ключи назавтра были! Действительно, на другой день при вступлении войск на городскую территорию Струкову были поднесены на блюде три громадных ключа. Отец, исполнявший в отряде нечто вроде должности начальника штаба, взял себе на память самый большой и при том поинтересовался, откуда взялись ключи. Ответ был: «Купили на базаре!»

Предыдущая глава

Следующая глава


Бухарский солдат (сарбаз)

Отставной дворецкий (Верещагин В.В.)

В горах (Верещагин В.В.)


 
 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Василий Верещагин. Сайт художника.

Главная > Книги > В.В. Верещагин. Воспоминания сына художника > Воспоминания сына художника. В нашей мастерской
Поиск на сайте   |  Карта сайта