БиографияКниги О творчествеЗнаменитые картиныГалереяГостевая книга

Повесть о литераторе

1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16-17-18-19-20-21-22-23-24-25-26-27-28-29-30-31-32-33-34-35-36-37-38-39-40

I

В Кирилловском, попросту Кирилловне, сегодня суета: молодой барин уезжает на войну. Господи, как время-то идет! Володя, - тот самый Володя, которого дворня, все, что постарше, бывшие крепостные, нянчила, видела младенцем, мальчиком, подростком, - звенит теперь шпорами, заглядывается на девок в крестьянском хороводе, крутит молодой ус и вот хочет помериться с врагом на Дунае2. Юный офицер, еще не совсем оправившись от тяжелой болезни, перенесенной в отпуску, настоял на немедленном отъезде в армию, так как ему совестно было благодушествовать в деревне в то время, как почти все товарищи дрались с турками.

Отъезд назначен на сегодня, и проводы, а с ними и хлопоты в самом разгаре: стряпают, пекут и жарят с раннего утра. Как ни отказывался Владимир, как ни уверял мать, что он все достанет дорогою, потому что до города и железнодорожной станции недалеко, Анна Павловна решила, что он возьмет с собой всего, благо все, наверное, пригодится.

- Право, я весь пропитаюсь маслом и начинками, - шутя жаловался он матери.

- Что ж, пропитайся, зато не испортишь себе желудка, да и товарища будешь продовольствовать.

- Ну, уж товарищ-то так невзыскателен в еде, что может глотать решительно все.

Атмосфера большого Кирилловского двора была до того полна запахами пирогов, печений и жареной дичины, что друзья дома, дворняжки Жучка, Катанка и сам лягавый Бокс не отходили от кухонного крыльца.

Кучера на конюшенной "галдарее" справляли тарантас, и Поликарп, готовившийся ехать с молодым барином, кажется, успел уже "налить глаза", как выражался о его слабости барин-отец: изготовляя экипаж и лошадей, он все разговаривал не только с животинами, но и оглоблями и постромками3, браня их за оказавшиеся неисправности. Это последнее поползновение одушевлять неодушевленные вещи своего обихода и объяснять им вред неисправности и неготовности к службе было всегда верным признаком расстроенного состояния кучера и выдавало его слабость; в прежнее, крепостное время оно доводило его до экзекуции "на конюшне", а теперь, после смягчения нравов эмансипациею4, до угроз быть прогнанным. Последняя мера бывала, впрочем, приводима в исполнение, но Поликарп обыкновенно, после недолгого отсутствия, снова возвращался на старое пепелище, наивно объясняя, что "в чужих людях" ему не живется.

Больше и едва ли не глубже всех была огорчена предстоящим отъездом старая-престарая няня Марфа, начавшая плакать с самой той поры Володиного отпуска, когда была отправлена просьба о переводе в действующую армию; со времени же назначения его ординарцем к важному лицу она буквально не осушала глаз. Назначение это устроил граф А., бывший корпусной товарищ Володиного отца, всегдашний покровитель семьи. Теперь няня в хлопотах увертывания, увязывания и укладывания - чего-чего только она ни втиснула бы, если б ее не останавливали! - морщилась и крепилась, но временами "силушки" ее не хватало - нет-нет, она всхлипывала, а за дверями даже и подвывала. Шутка ли? Ее "дите", как по старой памяти она называла своего любимца, несмотря на то, что ему уже шел двадцать четвертый год, уедет на войну, под пули, на смерть! Слыханно ли идти на такое дело, еще не оправившись толком от болезни? "Не снести ему, пожалуй, головушки, - ой, напророчу я, чего доброго, старая дура! Господи, сохрани и помилуй его! - шептала она беспрерывно, почти бессознательно. - Что холоду и голоду натерпится; кто там присмотрит за ним, прислужит, походит в болезни? Заступница усердная, мать господа всевышнего, защити робенка, покрой его святым твоим покровом!.. Не видать мне тебя, роженый мой, не дожить уж до этого!" - шевелили ее дрожащие губы и говорили слезливые глаза, когда, выбрав минутку, входила она в двери гостиной: сложивши на желудке руки и понурив голову, она следила за разговором и за всеми движениями Володи, вглядываясь без конца в знакомые дорогие черты.

В ожидании невеселой минуты расставания семья сидела вместе: мать беседовала с сыном, тихо разглаживая его волосы; около них ютились другие двое детей, занимавшихся своими разговорами. Отец ходил из угла в угол, изредка вставлял свои замечания и нервно ощипывал сухие листья цветов или, усиленно мигая, смотрел через балкон на наволоку5 и реку, барабаня пальцами по стеклу.

Иногда мамаша выходила как будто для распоряжений, но, вернее, для того, чтобы на свободе поохать и всплакнуть, так как возвращалась с еще более красными глазами.

Двое младших братьев - девочек в семье не было - один - гимназист 3-го класса, другой - подросточек, вели речь и о войне, и об осмотренном ими оружии брата, отточенной сабле и двух револьверах. За отсутствием гувернера-немца, отлучившегося в город, они были на свободе и с утра уже освидетельствовали лошадей и экипаж, а младший не раз садился на козлы, воображая себя едущим вместе с Володей на войну. Теперь они глядели в окна и наблюдали за дорогою, по которой должен был приехать священник.

- Отец Василий едет! - первый провозгласил мальчуган. И точно, отворили ворота и в них въехал в таратайке священник с дьячком из большого соседнего села - в Кирилловке не было церкви, а только часовня.

Батюшка вошел в зал, расправляя свои длинные волосы, и все присутствовавшие пошли ему навстречу под благословение.

- Будьте здоровы, - повторял отец Василий, раздавая кресты. - А воин наш в каком расположении духа изволят находиться?

- Молодцом! - ответил отец. - Еще бы, даст бог, скоро вернется и порасскажет немало интересного нам, старикам. Что в городе новенького, отец Василий; вы недавно оттуда? Какие слухи?

- Слухи все одни, Василий Егорович: не сдается да не сдается; опять, говорят, штурмовать будут - от последнего курьера, говорят, слышали...

- Ну, нет, довольно и двух раз, пора за ум взяться!

- Отчего же, папа? Центр тяжести войны перенесен теперь туда, войска стянуто много - я уверен, что возьмут. Чего же еще ждать? Надобно разбивать этот глиняный горшок...

- Ах, друг ты мой любезный, не можешь ты быть уверен, когда имеешь дело с правильно построенными земляными укреплениями; что за день мы разобьем, то в ночь они починят! А тут еще такая природная позиция. Помнишь, что рассказывал раненый генерал Т.? Мы, видимо, ошиблись: у них есть и генералы, и офицеры, и вооружены их солдаты хорошо.

- Да, Османа6 недаром зовут кротом, он и в Сербии...

- Ну, вот и тут он ведет себя, как крот, и против него надо действовать кротовыми же мерами...


1 Впервые - Русская мысль. 1894. Кн. 1-3. Отдельное издание: Художник В. В. Верещагин. Литератор: Повесть. М., 1894. Тогда же была переведена на немецкий язык и под названием "Der Kriegscorrespondent" вышла без пропусков, имеющихся в русском оригинале. Печатается по отдельному русскому изданию 1894 г.
2 В начале русско-турецкой войны 1877-1878 гг. линия фронта проходила по р. Дунай
3 - Реминисценция из "Мертвых душ" Н. В. Гоголя (гл. III)
4 т. е. отменой крепостного права.
5 пойменный луг, низменный берег.
6 Осман Нури-паша (1832-1900) -- турецкий маршал, во время войны 1877--1878 гг. командовал войсками в Плевне.

1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16-17-18-19-20-21-22-23-24-25-26-27-28-29-30-31-32-33-34-35-36-37-38-39-40


Шипка-Шейново (Верещагин В.В.)

Лезгин Хаджи Муртуз-ага из Дагестана

Вид Крымских гор


 
 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Василий Верещагин. Сайт художника.

Главная > Книги > Литератор. Глава 1
Поиск на сайте   |  Карта сайта